Лазутчик вечности, по вечерам на связь
с хозяйкою далекой выходящий!
Трещит эфир, музыки ни на грош
не отыскать—не стоит и стараться.
Сей страшный космос—тысячи нулей,
и горсточка материи, бегущей
от центра на окраину, смещаясь
к багровому и алому цветам!

Не проколоть былого небосклона
иглой известняковой колокольни,
сколь тщетны даже дерево и камень,
не говоря о славе и добре!
Треск в небесах—но здесь, в земном эфире
бушуют волны музыки безумной,
и слушатель в наушниках блестящих
невольно пританцовывает в такт.

Как ласточка родимое гнездо
то крыльями, то клювом защищает
от ястреба, сей осветитель мира
убежище бесхитростное строит —
то, домиком над ним сложив ладони,
пытается закрыть его от бури,
то подпевает обветшалой скрипке,
птенцовый рот разинув до ушей.

Давно купил он новую кастрюлю,
автомобиль, тулуп и холодильник,
и в золотой широкополой шляпе
американской улицей идет,
он дамочек разглядывает юных
издалека, и слишком много курит,
и, пропустив седьмую стопку водки,
наушники снимает с головы —

не потому, что песня надоела,
но поздний час, расходятся из бара
клиенты, озабоченный буфетчик
поглядывает на часы. Ты любишь
ночь? Я люблю—особенно когда
сентябрь, просторный город сух и весел,
и, может быть, кому-то удается
подслушать песню падающих птиц.