|
Гадальщик на кофейной гуще, он знал, что дни его долги, и говорил, как власть имущий, и мне советовал - не лги, и не ищи иного смысла в житье, чем тот, что Бог и бес влагают, как простые числа, в хитросплетения словес. Он не достиг земного рая. Он рано умер, и вдова, его бумаги разбирая, искала главные слова, те самые, одни из тысяч, чтоб вспомнить, словно о живом, чтоб их уместно было высечь на тяжком камне гробовом. Я помогал ей (это длилось дня два), но ни одна строка не подошла. Лишь сердце билось, да расплывались облака в неверном небе Подмосковья. Нет эпитафий никому. Любовь рифмуется с любовью, а голос - с выстрелом во тьму. И молча я промолвлю: что нам живая речь и смертный стыд. Над раскаленным Вашингтоном светило тяжкое висит, огнем граненым, сном багровым асфальтовая спит заря, но не выдерживает слово цепей земного словаря. |