|
Самое раннее в речи - ее начало. Помнишь камыш, кувшинки возле причала в верхнем теченье Волги? Сазан ли, лещ ли - всякая тварь хвостом по воде трепещет, поймана ли, свободна, к беде готова - лишь бы предсмертный всплеск превратился в слово. Самое тяжкое в речи - ее продленье. медленный ход, тормозящийся вязкой ленью губ, языка, и нёба, блудливой нижней челюсти - но когда Всевышний выколол слово свое, как зеницу ока - как ему было больно и одиноко! Самое позднее в речи - ее октавы или оковы, вера, ночное право выбора между сириусом и вегой, между бычачьей альфою и омегой, всем промежутком тесным, в котором скрыты жадные крючья вещего алфавита. Цепи, веревки, ядра, колодки, гири, нет, не для гибели мы ее так любили - будет что вспомнить вечером на пароме, как ее голос дерзок, и рот огромен - пение на корме, и сквозит над нами щучий оскал вселенной в подводной яме. |