|
А. Ц. Воздвигали себя через силу, как немецкие пленные - Тверь, а живем до сих пор некрасиво, да скрипим, будто старая дверь. Ах, как ели качались, разлапясь! как костер под гитару трещал! Коротка дневниковая запись, и любовь к отошедшим вещам, словно свет, словно выстрел в метели, словно горестный стих невпопад... Но когда мы себе надоели, сделай вывод, юродивый брат - если пуля - действительно дура, а компьютер - кавказский орел, чью когтистую клавиатуру Прометей молодой изобрел, - бросим рифмы, как красное знамя, мизантропами станем засим, и погибших товарищей с нами за пиршественный стол пригласим... Будут женщины пить молчаливо, будет мюнхенский ветер опять сквозь дубы, сквозь плакучие ивы кафедральную музыку гнать, проступают, как в давнем романе, невысокие окна, горя в ледяной электрической раме неприкаянного января, и не скажешь, каким Достоевским объяснить этот светлый и злой сквознячок по сухим занавескам, город сгорбленный и пожилой. Под мостом, под льняною пеленою ранних сумерек, вязких минут бедной речкой провозят стальное и древесное что-то везут на потрепанной барже. Давай-ка посидим на скамейке вдвоем, мой товарищ, сердитый всезнайка, выпьем водки и снова нальем. Слушай, снятый с казенного кошта, никому не дающий отчет, будет самое страшное - то, что так стремительно время течет, невеселое наше веселье, муравьиной работы родник, всякий день стрекозиного хмеля, жизнь, к которой еще не привык - исчезает уже, тяжелея, в зеркалах на рассвете сквозит, и подобно комете Галлея в безвоздушную вечность скользит - но Господь с тобой, я заболтался, я увлекся, забылся, заврался, на покой отправляться пора - пусть далекие горы с утра ослепят тебя солнцем и снегом - и особенной разницы нет между сном, вдохновеньем и бегом - год ли, век ли, две тысячи лет... |